Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Антицеллюлитный массаж от прелестных массажистокВологды http://vologda.erotic-massage.rest/anticellyulitniy-massaj/, и ежели вы обретете эту услугу, то на третью получите вознаграждение, ну и конечно акционное приглашение на вечер.
Восточный массаж от хорошеньких массажистокПитера http://piter.erotic-massage.rest/vostochniy-massaj/, и если вы обретете эту услугу, то на третью получите приз, ну и конечно бонусное приглашение на вечер.


 

Воспоминания




 

1905.02.11 - Кровавая неделя в Санкт-Петербурге

Я приехал в Петербург утром 22 января1 из Москвы. По Москве ходили смутные слухи о забастовке и назы­вали имя Гапона. Но о том, что готовилось,— никто не имел никакого представления. Проходя по Литейному, я увидел на тротуарах толпы людей; все, задрав головы, смотрели   расширенными  от  ужаса  глазами.   Я  повернулся, стараясь понять, на что они так смотрели, но ниче­го не увидел. Я почувствовал, что их взгляды сколь­зят совсем близко от меня, не останавливаясь на мне. И вдруг я разглядел, что во всех санях, которые проез­жали мимо меня, находились не живые люди, а трупы. Извозчичьи сани слишком малы, чтобы можно было уло­жить тело: поэтому убитые были привязаны. В одних санях я увидел близко рабочего: черная густая жид­кость вытекла у него из глаза и застыла в бороде; рядом с ним другой, в окровавленной шубе, с отрезанной кистью, еще живой, он сидел прямо, а потом тяжело привалился к спинке. В следующих санях везли труп женщины, с запрокинутой назад и болтающейся голо­вой: у нее был прострелен череп. Дальше труп красиво одетой девочки, лет десяти.
В этот момент я увидел на небе три солнца — явле­ние, которое наблюдается в сильные холода и, по веро­вании некоторых, служит предзнаменованием больших народных бедствий.
«Это перевозят народ с Троицкого моста»,— объ­яснил мне извозчик. По инерции я продолжал путь к Васильевскому острову. На Невском — массы народа; нас несколько раз теснили волны бегущих, но за морем черных спин нельзя было разглядеть причины их бегства. Около Исаакиевского собора бивуаком расположились войска, горели костры. Солдаты, чтобы согреться, прыгали на месте, топали ногами, и боролись. В толпе говорили: «Топайте, топайте,— вот так же вы топтались во время войны». Проезжавшим кавалеристам кричали: «Вот она кавалерия, которая отбирает назад Порт-Артур».
На Васильевском острове толпы не было, но были патрули. Меня не пропустили дальше Третьей линии. Все было так мирно, что я и не подозревал, что в этот момент на соседних улицах воздвигались баррикады. Когда я по­вернул назад, меня остановил патруль. Пока я говорил с солдатами, подошел бледный, с дрожащей челюстью рабочий, в истерзанных одеждах, и, обращаясь частью ко мне, частью к солдатам, рассказал, что на Двор­цовой площади по толпе были даны два залпа. «Толпа собралась, чтобы увидеть царя. Говорили, будто он примет рабочих в два часа. Было много женщин и детей. На площади войска выстроились, как для встречи царя. Когда трубы заиграли сигнал: «В атаку!», люди реши­ли, что едет царь и стали вставать на цыпочки, чтобы лучше видеть. В этот момент, без всякого приказа, был дан залп, потом другой, прямо в упор по толпе». Солдаты окружили человека и слушали его с тем же выражением ужаса и сострадания, какое я видел на Литейном в толпе, глядевшей на «крестный ход» убитых. В этот момент был отдан приказ, и солдаты ушли... чтобы стрелять, быть может.
Я поехал на извозчике в редакцию журнала «Русь»2. Малая Морская и Невский от Адмиралтейства до Поли­цейского моста были совершенно пустынны. Ни одной души. Вдалеке войска. Как я узнал позднее, эта часть проспекта только минуту назад была прочесана огнем. Са­ни пропускали везде. И меня пропустили через Полицей­ский мост между шеренгами солдат. Они, в этот момент, заряжали ружья. Офицер крикнул извозчику: «Сворачи­вай направо». Извозчик отъехал на несколько шагов и остановился. «Похоже, стрелять будут!» Толпа стояла плотно. Но не было рабочих. Была обычная воскресная публика. «Убийцы!.. Ну, стреляйте же!» — крикнул кто-то. Рожок заиграл сигнал атаки. Я приказал извозчику двигаться дальше. «А не все ли равно, если будут стре­лять, разве кто останется в живых?» — сказал он. Он медленно и нехотя поехал, оборачиваясь назад. Едва мы свернули за угол, послышался выстрел, сухой, несильный звук. Потом еще и еще. Улочки, по которым мы проезжали, были заполнены народом и войсками. То мы наталкивались на атакующих солдат, то нас уносило на гребне толпы. На Гороховой мы снова увидели выстраи­вающиеся войска и опять услышали за спиной залп. Но извозчик ехал, не прибавляя шагу, храня невозмутимое спокойствие. Только когда мы снова выехали на Невский, он повернулся ко мне и сказал: «Сударь, посмотрите, как полиция сегодня напугана. Я на углу не буду разво­рачиваться, чтобы объехать жандарма, я проеду у него под носом, и он ничего не скажет».
Он так и сделал, и жандарм действительно ничего не сказал. Странная и почти невероятная вещь: в толпу стреляли, а она оставалась совершенно спокойной. После залпа она отхлынет, потом снова возвращается, подби­рает убитых и раненых и снова встает перед солдатами, как бы с укором, но спокойная и безоружная. Когда казаки атаковали, бежали только некоторые «интелли­генты», рабочие же и крестьяне останавливались, низко наклоняли голову и спокойно ждали казаков, которые рубили   шашками  по  обнаженным   шеям.  Это  была  не революция, а чисто русское, национальное явление: «мятеж на коленях».
То же самое происходило и за Нарвской заставой, где стреляли по процессии с крестьянами впереди. Толпа с хоругвями, иконами, портретами императора и священ­никами во главе не разбежалась при виде нацеленных дул, а упала на колени с пением гимна во славу царя: «Боже, царя храни».
В редакции «Руси» я встретил военного корреспонден­та, который только что вернулся из Маньчжурии. Он мне рассказал, что произошло у Полицейского моста спустя несколько минут после моего проезда. «Дав несколько залпов, пошли вперед, рубя шашками направо и налево». Его несколько раз ударили шашкой плашмя, но даме, кото­рая шла рядом, рассекли голову. Толпа спряталась в каком-то дворе. Тогда к воротам привели солдат и вы­пустили залп в глубину двора, где было множество народу.
Только к концу дня начали ясно видеть смысл всего этого. Каждый в отдельности видел лишь часть картины, и только в последующие дни стал охватывать ужас от слу­чившегося, когда уже не происходило кровавых собы­тий.
Вдруг, непонятно как, возникла привычка к смерти: та­кое положение вещей стало вдруг представляться нор­мальным. Казалось, что так было всегда — каждый мог быть убитым на улице в любую минуту. Как прежде спра­шивали у привратника: «Что, сегодня морозно на ули­це?», так спрашивали: «Сегодня стреляют?», и швейцар отвечал: «Да вот... сейчас рядом на улице две дамы вышли и сели в сани. Обеих убило пулями наповал. Их отвезли в больницу».
В народе говорили: «Последние дни настали. Брат поднялся на брата... Царь отдал приказ стрелять по ико­нам». Вот! Люди, как святые мученики, гордятся своими ранами. Я видел одного на улице в санях, открыв грудь, он показывал рану — вылитый св. Георгий-великому­ченик.
В то же время к солдатам относились без гнева, но с иронией. Продавцы газет, продавая официальные вест­ники, выкрикивали: «Блестящая победа русских на Нев­ском!» Дразнили офицеров: «Лейтенант, бегите, японцы близко!»
В понедельник вечером я подвергся нападению каза­ков на Садовой. Они выехали галопом с Гороховой, раздалась команда: «Шашки наголо», и они ринулись на тротуары, рубя всех, кто оказывался на пути; а впереди прыгала стайка мальчишек, крича: «Ну, поймай, поймай!», и била стекла и фонари. Темнота распространялась все ближе. Казаки, доскакав до темноты, повернули обратно. Говорили, что в темных улицах стреляли по солдатам, но вообще, никто, нигде не оказывал сопротивления силой, никто не был вооружен, только говорили с упреком солдатам: «Вот так добрые православные!»
Но эта неожиданная привычность была лишь види­мостью, под которой, чувствовалось, непрестанно и таин­ственно растет ужас. Попадая на улицы Петербурга, казалось, попадаешь в заколдованный круг, где ты плен­ник. Всякое действие было парализовано — оставалось только слово. В лихорадочной атмосфере бесед рожда­лись факты легенды, пророческая ложь после рассказа становилась явью. По ночам город полнился голосами, ухо ясно улавливало в ночной тишине крики толпы и треск залпов. И, однако, все молчало. Казалось, звуки жили во времени и ждали. Все были в состоянии галлюци­нации.
Атмосфера страха, которая сгущалась вокруг послед­него из Романовых, заражала всех. Казалось, что кто-то, до совершения грандиозного жертвоприношения, начертил круги и пентаграммы и написал ритуальные заклина­ния. Перечислялись все знамения царя: японская рана3, катастрофа на Ходынке в момент коронования4, импера­торский стяг, который обрушился от ветра и убил стоя­щего рядом с царем начальника полиции Пирамидова, пушечный выстрел в царя, который убил жандарма по имени Петр Романов.
Странными путями предзнаменования, которые соби­рал народ—как три солнца, светивших над Петербур­гом 22 января,— связывались с повторением историче­ских фактов перед Великой французской революцией, вплоть до звукового совпадения имени Фулон5. Слова великого князя Владимира: «Мы знаем слишком хорошо историю французской революции, чтобы допустить ошиб­ки, совершенные тогда», ввиду полного параллелизма фактов, пробуждали глубокий фатализм.
Кровавая неделя в Петербурге не была ни револю­цией, ни днем революции. Происшедшее — гораздо важ­нее. Девиз русского правительства «Самодержавие, пра­вославие и народность» повержен, во прах. Правитель­ство отринуло православие, потому что оно дало приказ стрелять по иконам, по религиозному шествию. Пра­вительство объявило себя враждебным народу, потому что отдало приказ стрелять в народ, который искал защиты у царя.
Эти дни были лишь мистическим прологом великой народной трагедии, которая еще не началась.
Зритель, тише! Занавес поднимается...

(Публикуется по:
Волошин. М.А. Путник по вселенным/
Сост., вступ. ст., коммент. В.П. Купченко и З.Д. Давыдова. ?
М.: Сов. Россия, 1990. ? С. 90-94).


Впервые опубликовано в «L'Europeen Courrier internationale Rebdomadaire» (1905.— №  167.— 11    февр.— С.    14—16,    на    французском    языке).
Впечатления   Кровавого   воскресенья   нашли   отражения   также в дневнике Волошина «История моей души» и в стихотворении «Предвестия» (20 июня 1905).

1
 Утром 22 января по новому стилю.
2 Редакция газеты «Русь» А. А. Суворина находилась на набережной Мойки, дом  32.
3 Будучи    наследником,    Николай    II    совершил    путешествие Дальний Восток, где 23 апреля  1891  г. в городе Отсу некий фанатик ударил его саблей по голове.
4 18 мая 1896 г. во время коронационных торжеств на Ходынском поле под Москвой погибло в давке до полутора тысяч человек.
5 Имеются в виду Жозеф-Франсуа Фуллон (1715—1789)— королев­ский интендант, казненный после взятия Бастилии, и Иван Александрович Фуллон (1884—?)— генерал-лейтенант, петербургский градоначальник в 1905—1906 гг.


Яков Александрович Глотов (Волошин М.А.)

Воспоминания о Максимилиане Волошине

Ташкент


1911 - Все мы будем раздавлены автомобилями

Еще лет пять тому назад улицы Парижа были безопас­ны. Несмотря на быстроту и густоту движения экипажей, можно было свободно переходить через улицу.

1915 - Поколение 1914 г.

Мировые трагедии обычно бывают прекрасно срежис­сированы. История задолго готовит актеров, ей нуж­ных.
Перед началом первого акта она в последний раз про­сматривает списки исторических масок и быстро вычерки­вает те, которые ей больше не понадобятся.

1919 - Первое впечатление от Одессы. (Письмо в редакцию Максимилиана Волошина)

Я приехал в Одессу, как в последнее сосредоточие рус­ской культуры и умственной жизни[1]. Приехав, естественно, простудился, пролежал две недели и, выйдя в первый раз, стал свидетелем такого происшествия...






Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.